Онлайн чтение книги Розы в кредит XXII. Эти розы не купишь в кредит. Розы в кредит


Читать онлайн "Розы в кредит" автора Триоле Эльза - RuLit

Эльза Триоле

Розы в кредит

I. Разбитый мир

Был тот предвечерний, недобрый час, когда еще не наступила непроглядная тьма, но глаза заволакивает какая-то мутная пелена, а все вокруг становится обманчивым и неверным. Нависла холодная, сырая, ватная тишина. У проселочной дороги, накренившись к призрачной лачуге, стоял грузовик. Сумерки грязно расползлись по ухабистой дороге с непросыхающими лужами, окутали изгородь, в которой запутался густой кустарник, подобно седым волосам, застрявшим в зубцах гребенки. За изгородью всклокоченный цепной пес неопределенной породы волочил дребезжащую цепь, шерсть у него слиплась от грязи, столь здесь непролазной, что в ней увязли детский деревянный башмак, велосипедное колесо без шины, ведро, ночной горшок и еще какие-то предметы… Сама лачуга была похожа на старый ящик, наспех сколоченный из досок и планок. И странным казалось поблескивание уцелевших среди всеобщего разорения стекол темного окна. Давно пора было включить задние фары грузовика – он постепенно тонул в надвигающейся ночной тьме, но кабина была пуста. И только струйка дыма цвета сумерек, поднимавшаяся из трубы на заржавленной крыше лачуги, оживляла это безлюдье.

На повороте дороги со стороны шоссе показались шестеро ребятишек. Они говорили между собой шепотом: «Еще не ушел…» – «Кто он, этот тип? Жди его тут, черт побери». – «Ты заметил номер грузовика?» – «Очень мне нужно». – «Что же теперь делать?» – «Не идти же обратно, потом все равно надо возвращаться». – «Заткнись!» – «Ну, а я пойду». Маленькая фигурка отделилась от группы ребят и повернула обратно. Пятеро остальных проскользнули за изгородь. Под навесом валялись дрова и вязанки хвороста – здесь можно было так спрятаться, что никто не увидит из окна дома. Собака попыталась, было залаять, получила пинок, унялась и начала облизывать ребятишек, гремя цепью по невидимым в темноте камням. Дети рядком молча уселись на бревне, как птицы на телеграфном проводе.

Было совсем темно, когда открылась дверь лачуги и кто-то, тяжело ступая, вышел и направился к грузовику. Зажглись фары. Они осветили каменистую, избитую дорогу в рытвинах, полных воды. Грузовик с грохотом снялся с места, увозя с собой огни задних фар, а ребятишки так и не успели разглядеть водителя. Тишина поглотила шум, как вода брошенный в нее камень. Ребятишки не шевелились.

Прошло еще сколько-то времени, наконец осветилось окно, и в дверях показалась мать – Мари Пенье, урожденная Венен.

– Идите домой, – крикнула она в темноту, – еще простудитесь чего доброго!

Ребятишки вылезли из-под навеса. Мари пересчитывала их, пока они входили в дом:

– Один, два, три, четыре, пять… Опять Мартины нет. Она меня в могилу сведет, паршивая девчонка!

Четыре мальчугана и девочка уселись за столом. Висячая керосиновая лампа угрожающе раскачивалась над их головами. На раскаленной докрасна чугунной плите что-то потихоньку кипело, вкусно пахло дымом и супом. Ребятам было от трех до пятнадцати лет; у всех грязные, покрытые цыпками руки, сопливые носы и рыжеватые волосы. У старшей, пятнадцатилетней болезненной девочки, углы рта свисали, как гальские усы. Трое мальчиков, погодки, напоминали веселых лягушат, и только самый младший походил на мать. Ему одному, пожалуй, повезло.

Мать была небольшого роста, с курчавыми волосами, солнцем освещавшими ее безмятежное лицо с еще гладкой кожей. Выпуклый лоб, маленький носик и застывшая на губах улыбка. Под некогда яблочно-зеленой фуфайкой отвислая грудь – сразу видно, что она вскормила не одного ребенка. Мужская куртка с продранными локтями, ситцевая юбка, на босых ногах шлепанцы. Холода она не боялась: привыкла. Мать по кругу разливала суп в выщербленные, растрескавшиеся тарелки с розовыми цветочками, какие обычно выдаются в бакалейных лавках в виде премии. Ребятишки, не двигаясь, следили за каждым ее движением, не сводя глаз с разливательной ложки, как щенки, которые, присев на задние лапы, ждут свою похлебку. Им дозволялось приступить к еде только тогда, когда мать разольет суп; нарушителя она энергично призовет к порядку. Некоторое время слышалось одно лишь чавканье. Щенки, находясь в добром здравии, прожорливы и непривередливы к еде. Суп был жирный, в нем попадались изрядные куски мяса и овощи. После первой порции – была ведь еще и вторая – напряжение несколько упало, дети начали тараторить, визжать и задирать друг друга… Оживление все возрастало, и дело кончилось бы всеобщей взбучкой, если бы чрезвычайное происшествие не отвлекло внимания матери: на стол взобралась крыса.

– Крыса! – закричали ребятишки. Попавшая в окружение крыса, хоть она и была рыжеватая-в масть семейству, – чувствовала свою неминуемую гибель и металась по столу среди тарелок, стаканов, хлебных корок.

– Пристукните ее! – вопила Мари. – Да бейте же, черт вас подери!…

Честь прикончить крысу выпала на долю старшего из мальчиков. Все остальные молотили ее уже просто для удовольствия. Мартина появилась как раз в тот момент, когда Мари, ее мать, открыв дверь и держа крысу за хвост, размахнулась, чтобы бросить ее подальше во двор, и, если бы Мартина вовремя не увернулась, она угодила бы ей прямо в лицо. Крыса шлепнулась посреди двора, а Мартина прислонилась к двери.

– Садись! – крикнула мать. – Того и гляди еще грохнешься. Садись обедать, говорю.

– Не хочется, – ответила Мартина, направляясь к раскаленной плите. – Мне холодно.

– Ешь, говорю я тебе, – Мари улыбалась, потому что и губы, и все складки ее лица раз и навсегда сложились в улыбку. – Сегодня у нас мясной суп, вкусный. Первый настоящий суп после освобождения.

Мартина села рядом со старшей сестрой. Втянув голову в плечи, она косилась черными, без блеска глазами на неубранную постель, с которой свешивались на зашарканный пол грязные простыни. В комнате, помимо плиты, стоял еще буфет и ободранное кресло, из которого вылезали пружины. Чтобы дверь, ведущая в другую комнату. не закрылась, к ней был приставлен стул с продырявленным сиденьем. Дети, вылизывая тарелки и подчищая их хлебным мякишем, обсуждали происшествие с крысой. Мартина белыми тонкими руками пригладила длинные пряди черных прямых волос.

– Ешь, – повторила мать.

Мартина взяла ложку и посмотрела на суп, налитый в треснувшую, выщербленную тарелку. Сквозь толстый слой жира, из которого торчал кусок мяса и кость, не были видны цветочки на дне тарелки… Мартина смотрела на тарелку с супом, но видела также и стол, корки в лужицах пролитого красного вина, объедки…

– Ешь, – сказала ей шепотом старшая сестра, – а то попадет…

Мартина опустила ложку в жирный суп, поднесла ее ко рту и вдруг уронила голову на стол, едва не угодив в тарелку.

Поднялась невообразимая суматоха, как при появлении крысы.

– Да ну же! – кричала мать. – Смотрите, девчонка-то заболела! Берите ее под мышки, а я возьму под коленки… Поворачивайтесь! Робер! Не видишь, что ноги у нее волочатся? Горе мне с вами!

Мартину положили на большую неубранную постель.

– Брысь, пошли! – заорала что было силы Мари, и ребятишки исчезли за перегородкой, толкаясь в дверях, чтобы не попасться матери под руку.

– Что с тобой, ну, что ж это такое с тобой, доченька? – твердила Мари, склонившись над Мартиной. Мартина открыла глаза, увидела, на чем она лежит, поглядела матери в лицо, съежилась, вытянула руки вдоль тела, подобрала колени, сжала кулаки.

– Уйду, – сказала она.

Мари продолжала стоять, склонив голову в ореоле курчавых волос, как всегда улыбаясь.

– Я – твоя мать, – сказала она наконец. – Хватит с нас и того, что старшую увозили на целый год из-за туберкулезного менингита; говорили, будто она перезаразила весь класс! Но тебе-то, зачем в профилакторий? Ведь у тебя ничего не болит. В чем же дело?

– Мать Сесили возьмет меня к себе… Я научусь работать в парикмахерской…

Мари расхохоталась, а выражение ее вечно улыбающегося лица осталось при этом неизменным, не отражая смеха, но и не противореча ему.

– Ты первым делом сама завейся, а то тебе твои патлы, видно, не нравятся! Да заодно вытрави их перекисью – ты у нас в семье одна черная, не в масть. Наказание мне с тобой! Ну как, полегчало тебе?

www.rulit.me

Книга Розы в кредит читать онлайн Эльза Триоле

Эльза Триоле. Розы в кредит

Нейлоновый век - 1

I Разбитый мир

    Был тот предвечерний, недобрый час, когда еще не наступила непроглядная тьма, но глаза заволакивает какая-то мутная пелена, а все вокруг

становится обманчивым и неверным. Нависла холодная, сырая, ватная тишина. У проселочной дороги, накренившись к призрачной лачуге, стоял

грузовик. Сумерки грязно расползлись по ухабистой дороге с непросыхающими лужами, окутали изгородь, в которой запутался густой кустарник,

подобно седым волосам, застрявшим в зубцах гребенки. За изгородью всклокоченный цепной пес неопределенной породы волочил дребезжащую цепь,

шерсть у него слиплась от грязи, столь здесь непролазной, что в ней увязли детский деревянный башмак, велосипедное колесо без шины, ведро,

ночной горшок и еще какие-то предметы... Сама лачуга была похожа на старый ящик, наспех сколоченный из досок и планок. И странным казалось

поблескивание уцелевших среди всеобщего разорения стекол темного окна. Давно пора было включить задние фары грузовика — он постепенно тонул в

надвигающейся ночной тьме, но кабина была пуста. И только струйка дыма цвета сумерек, поднимавшаяся из трубы на заржавленной крыше лачуги,

оживляла это безлюдье.     На повороте дороги со стороны шоссе показались шестеро ребятишек. Они говорили между собой шепотом:     «Еще не ушел...» — «Кто он, этот тип? Жди его тут, черт побери».— «Ты заметил номер грузовика?»— «Очень мне нужно».— «Что же теперь

делать?»—«Не идти же обратно, потом все равно надо возвращаться».—«Заткнись!»—«Ну, а я пойду». Маленькая фигурка отделилась от группы ребят и

повернула обратно. Пятеро остальных проскользнули за изгородь. Под навесом валялись дрова и вязанки хвороста — здесь можно было так спрятаться,

что никто не увидит из окна дома. Собака попыталась, было залаять, получила пинок, унялась и начала облизывать ребятишек, гремя цепью по

невидимым в темноте камням. Дети рядком молча уселись на бревне, как птицы на телеграфном проводе.     Было совсем темно, когда открылась дверь лачуги и кто-то, тяжело ступая, вышел и направился к грузовику. Зажглись фары. Они осветили

каменистую, избитую дорогу в рытвинах, полных воды. Грузовик с грохотом снялся с места, увозя с собой огни задних фар, а ребятишки так и не

успели разглядеть водителя. Тишина поглотила шум, как вода брошенный в нее камень. Ребятишки не шевелились.                                      Прошло еще сколько-то времени, наконец осветилось окно, и в дверях показалась мать — Мари Пенье, урожденная Венен.     — Идите домой, — крикнула она в темноту, — еще простудитесь чего доброго!     Ребятишки вылезли из-под навеса. Мари пересчитывала их, пока они входили в дом:     — Один, два, три, четыре, пять... Опять Мартины нет. Она меня в могилу сведет, паршивая девчонка!     Четыре мальчугана и девочка уселись за столом. Висячая керосиновая лампа угрожающе раскачивалась над их головами. На раскаленной

докрасна чугунной плите что-то потихоньку кипело, вкусно пахло дымом и супом. Ребятам было от трех до пятнадцати лет; у всех грязные, покрытые

цыпками руки, сопливые носы и рыжеватые волосы.     У старшей, пятнадцатилетней болезненной девочки, углы рта свисали, как гальские усы.

knijky.ru

Читать онлайн электронную книгу Розы в кредит - I. Разбитый мир бесплатно и без регистрации!

Был тот предвечерний, недобрый час, когда еще не наступила непроглядная тьма, но глаза заволакивает какая-то мутная пелена, а все вокруг становится обманчивым и неверным. Нависла холодная, сырая, ватная тишина. У проселочной дороги, накренившись к призрачной лачуге, стоял грузовик. Сумерки грязно расползлись по ухабистой дороге с непросыхающими лужами, окутали изгородь, в которой запутался густой кустарник, подобно седым волосам, застрявшим в зубцах гребенки. За изгородью всклокоченный цепной пес неопределенной породы волочил дребезжащую цепь, шерсть у него слиплась от грязи, столь здесь непролазной, что в ней увязли детский деревянный башмак, велосипедное колесо без шины, ведро, ночной горшок и еще какие-то предметы… Сама лачуга была похожа на старый ящик, наспех сколоченный из досок и планок. И странным казалось поблескивание уцелевших среди всеобщего разорения стекол темного окна. Давно пора было включить задние фары грузовика – он постепенно тонул в надвигающейся ночной тьме, но кабина была пуста. И только струйка дыма цвета сумерек, поднимавшаяся из трубы на заржавленной крыше лачуги, оживляла это безлюдье.

На повороте дороги со стороны шоссе показались шестеро ребятишек. Они говорили между собой шепотом: «Еще не ушел…» – «Кто он, этот тип? Жди его тут, черт побери». – «Ты заметил номер грузовика?» – «Очень мне нужно». – «Что же теперь делать?» – «Не идти же обратно, потом все равно надо возвращаться». – «Заткнись!» – «Ну, а я пойду». Маленькая фигурка отделилась от группы ребят и повернула обратно. Пятеро остальных проскользнули за изгородь. Под навесом валялись дрова и вязанки хвороста – здесь можно было так спрятаться, что никто не увидит из окна дома. Собака попыталась, было залаять, получила пинок, унялась и начала облизывать ребятишек, гремя цепью по невидимым в темноте камням. Дети рядком молча уселись на бревне, как птицы на телеграфном проводе.

Было совсем темно, когда открылась дверь лачуги и кто-то, тяжело ступая, вышел и направился к грузовику. Зажглись фары. Они осветили каменистую, избитую дорогу в рытвинах, полных воды. Грузовик с грохотом снялся с места, увозя с собой огни задних фар, а ребятишки так и не успели разглядеть водителя. Тишина поглотила шум, как вода брошенный в нее камень. Ребятишки не шевелились.

Прошло еще сколько-то времени, наконец осветилось окно, и в дверях показалась мать – Мари Пенье, урожденная Венен.

– Идите домой, – крикнула она в темноту, – еще простудитесь чего доброго!

Ребятишки вылезли из-под навеса. Мари пересчитывала их, пока они входили в дом:

– Один, два, три, четыре, пять… Опять Мартины нет. Она меня в могилу сведет, паршивая девчонка!

Четыре мальчугана и девочка уселись за столом. Висячая керосиновая лампа угрожающе раскачивалась над их головами. На раскаленной докрасна чугунной плите что-то потихоньку кипело, вкусно пахло дымом и супом. Ребятам было от трех до пятнадцати лет; у всех грязные, покрытые цыпками руки, сопливые носы и рыжеватые волосы. У старшей, пятнадцатилетней болезненной девочки, углы рта свисали, как гальские усы. Трое мальчиков, погодки, напоминали веселых лягушат, и только самый младший походил на мать. Ему одному, пожалуй, повезло.

Мать была небольшого роста, с курчавыми волосами, солнцем освещавшими ее безмятежное лицо с еще гладкой кожей. Выпуклый лоб, маленький носик и застывшая на губах улыбка. Под некогда яблочно-зеленой фуфайкой отвислая грудь – сразу видно, что она вскормила не одного ребенка. Мужская куртка с продранными локтями, ситцевая юбка, на босых ногах шлепанцы. Холода она не боялась: привыкла. Мать по кругу разливала суп в выщербленные, растрескавшиеся тарелки с розовыми цветочками, какие обычно выдаются в бакалейных лавках в виде премии. Ребятишки, не двигаясь, следили за каждым ее движением, не сводя глаз с разливательной ложки, как щенки, которые, присев на задние лапы, ждут свою похлебку. Им дозволялось приступить к еде только тогда, когда мать разольет суп; нарушителя она энергично призовет к порядку. Некоторое время слышалось одно лишь чавканье. Щенки, находясь в добром здравии, прожорливы и непривередливы к еде. Суп был жирный, в нем попадались изрядные куски мяса и овощи. После первой порции – была ведь еще и вторая – напряжение несколько упало, дети начали тараторить, визжать и задирать друг друга… Оживление все возрастало, и дело кончилось бы всеобщей взбучкой, если бы чрезвычайное происшествие не отвлекло внимания матери: на стол взобралась крыса.

– Крыса! – закричали ребятишки. Попавшая в окружение крыса, хоть она и была рыжеватая-в масть семейству, – чувствовала свою неминуемую гибель и металась по столу среди тарелок, стаканов, хлебных корок.

– Пристукните ее! – вопила Мари. – Да бейте же, черт вас подери!…

Честь прикончить крысу выпала на долю старшего из мальчиков. Все остальные молотили ее уже просто для удовольствия. Мартина появилась как раз в тот момент, когда Мари, ее мать, открыв дверь и держа крысу за хвост, размахнулась, чтобы бросить ее подальше во двор, и, если бы Мартина вовремя не увернулась, она угодила бы ей прямо в лицо. Крыса шлепнулась посреди двора, а Мартина прислонилась к двери.

– Садись! – крикнула мать. – Того и гляди еще грохнешься. Садись обедать, говорю.

– Не хочется, – ответила Мартина, направляясь к раскаленной плите. – Мне холодно.

– Ешь, говорю я тебе, – Мари улыбалась, потому что и губы, и все складки ее лица раз и навсегда сложились в улыбку. – Сегодня у нас мясной суп, вкусный. Первый настоящий суп после освобождения.

Мартина села рядом со старшей сестрой. Втянув голову в плечи, она косилась черными, без блеска глазами на неубранную постель, с которой свешивались на зашарканный пол грязные простыни. В комнате, помимо плиты, стоял еще буфет и ободранное кресло, из которого вылезали пружины. Чтобы дверь, ведущая в другую комнату. не закрылась, к ней был приставлен стул с продырявленным сиденьем. Дети, вылизывая тарелки и подчищая их хлебным мякишем, обсуждали происшествие с крысой. Мартина белыми тонкими руками пригладила длинные пряди черных прямых волос.

– Ешь, – повторила мать.

Мартина взяла ложку и посмотрела на суп, налитый в треснувшую, выщербленную тарелку. Сквозь толстый слой жира, из которого торчал кусок мяса и кость, не были видны цветочки на дне тарелки… Мартина смотрела на тарелку с супом, но видела также и стол, корки в лужицах пролитого красного вина, объедки…

– Ешь, – сказала ей шепотом старшая сестра, – а то попадет…

Мартина опустила ложку в жирный суп, поднесла ее ко рту и вдруг уронила голову на стол, едва не угодив в тарелку.

Поднялась невообразимая суматоха, как при появлении крысы.

– Да ну же! – кричала мать. – Смотрите, девчонка-то заболела! Берите ее под мышки, а я возьму под коленки… Поворачивайтесь! Робер! Не видишь, что ноги у нее волочатся? Горе мне с вами!

Мартину положили на большую неубранную постель.

– Брысь, пошли! – заорала что было силы Мари, и ребятишки исчезли за перегородкой, толкаясь в дверях, чтобы не попасться матери под руку.

– Что с тобой, ну, что ж это такое с тобой, доченька? – твердила Мари, склонившись над Мартиной. Мартина открыла глаза, увидела, на чем она лежит, поглядела матери в лицо, съежилась, вытянула руки вдоль тела, подобрала колени, сжала кулаки.

– Уйду, – сказала она.

Мари продолжала стоять, склонив голову в ореоле курчавых волос, как всегда улыбаясь.

– Я – твоя мать, – сказала она наконец. – Хватит с нас и того, что старшую увозили на целый год из-за туберкулезного менингита; говорили, будто она перезаразила весь класс! Но тебе-то, зачем в профилакторий? Ведь у тебя ничего не болит. В чем же дело?

– Мать Сесили возьмет меня к себе… Я научусь работать в парикмахерской…

Мари расхохоталась, а выражение ее вечно улыбающегося лица осталось при этом неизменным, не отражая смеха, но и не противореча ему.

– Ты первым делом сама завейся, а то тебе твои патлы, видно, не нравятся! Да заодно вытрави их перекисью – ты у нас в семье одна черная, не в масть. Наказание мне с тобой! Ну как, полегчало тебе?

– Нет, – сказала Мартина. – Я уйду.

– Дрянь паршивая! – заорала Мари. – И отдай немедленно Деде его шарики. Опять ты их у него стащила! Сорока-вот ты кто! Черная сорока-воровка! Тебе подавай все, что блестит, я своими глазами видела, как ты зарывала в землю мой флакончик из-под одеколона. А лента Франсины? Тоже, небось, ты унесла? Сорока проклятая! Сорока!

– Сорока! – завизжали ребятишки, показавшиеся в дверях. – Черная сорока! Сорока-воровка!

С визгом и криками дети окружили Мартину. Такое обилие происшествий в течение одного вечера вывело их из равновесия, они впали в какое-то неистовство: размахивали руками, гримасничали, высовывали язык, кидались из стороны в сторону. От их беготни висячая лампа раскачивалась, отбрасывая непомерно большие тени, прыгавшие по стенам и потолку.

– Хватит! – Материнские подзатыльники посыпались градом, и дети вновь скрылись за перегородкой.

Мартина выбралась из постели и села около плиты.

– Уймись, – сказала ей Мари, – будет дурака валять! Станешь парикмахершей или кем угодно, когда кончишь школу. Учительница говорит, что уму непостижимо, до чего ты способная. Подумать только, я – твоя мать – так и не научилась ни читать, ни писать. А чем я хуже других? Твоя старшая сестра, ни дать ни взять, в меня, ей уже пятнадцать лет, а она тоже не умеет ни читать, ни писать. Может, поешь горячего супа? Поди поцелуй меня. Это кровь в тебе играет, девочка моя! У тебя уже хорошенькие грудки, и талия какая, и бедра – чертовка ты моя милая!… В четырнадцать-то лет!…

Она обняла Мартину и стала целовать ее черные волосы, бледные щеки, плечи. Сжав губы, закрыв глаза, Мартина терпела ласки, неподвижная как труп. У нее было длинное, атласисто-гладкое тело ребенка-женщины.

Казалось, ей трудно дышать в тесном шерстяном платьице, из которого она выросла.

Мари выпустила ее из своих объятий.

– Ложись со мной! Я подвинусь к стенке…

Мартина вместо ответа еще ближе придвинулась к раскаленной плите.

– Мама, я больна, мне холодно, я буду ворочаться и мешать тебе спать. На, вот шарики Деде, они такие приятные, гладкие.

Мартина извлекла из глубокого кармана два шарика.

– Оставь их себе, дуреха. Я дам ему что-нибудь другое.

Мари засунула шарики обратно в карман Мартины.

– Ты же не можешь совсем больная просидеть всю ночь у плиты, еще чего доброго свалишься.

– Я пойду ночевать к Сесили…

Мари замахнулась на нее.

– Ты останешься дома! Погоди, я сама схожу к ней, к этой парикмахерше. Я ей покажу! Это из-за нее и из-за ее Сесили у меня отняли старшую дочь и поместили в профилакторий! Сразу видно, что она в пособиях[1]Во Франции выплачивается пособие на каждого ребенка, если заработок семьи не превышает определенной суммы. Когда ребенок находится в больнице, выплата пособия приостанавливается. – Здесь и далее примечания переводчиков. не нуждается. Ей-то наплевать, когда у родной матери забирают ребенка!

Постепенно Мари перешла на крик. Мартина поднялась, приставила к стене стул и придвинула к нему другой, чтобы вытянуть ноги. Мари кричала. Ребятишки угомонились: они уснули в темноте или притворились спящими, предпочитая в такую минуту не подворачиваться под руку матери. Мартине казалось, что мать кричит целую вечность. Разморенная жаром плиты, она не слушала ее; Мари уже затихала, как вдруг Мартина вскрикнула.

– Что там еще такое? – проворчала Мари. Одним прыжком очутившись у двери, Мартина распахнула ее; на дворе было темным-темно, красный свет висячей лампы, освещая комнату, не в силах был пробиться наружу и вырывал из тьмы одни лишь грязные следы у самого порога. Мартина исчезла… Шаря по земле, она отыскала корзинку, которую выронила, увидев крысу в руках матери. «Только бы она не разбилась! Ох, мама…»

Она поставила корзинку на стол, и Мари с любопытством подошла к ней:

– Что там у тебя?

Мартина достала из корзинки пакетик, умещавшийся на ладони, осторожно развернула белоснежную папиросную бумагу и вынула из нее статуэтку богоматери на фоне грота в виде раковины; перед ней – коленопреклоненный ребенок. Все было окрашено в нежные цвета: небесно-голубой, белый, розовый. Мари тыльной стороной руки очистила для богородицы стол.

– Это парикмахерша тебе подарила? Мартина, не сводя глаз со статуэтки, кивнула. Мать стояла рядом и тоже залюбовалась статуэткой.

– Она привезла мне ее из Лурда, – сказала наконец Мартина. – Подумай, ведь я могла ее разбить!… А вдруг да она чудотворная.

– Чудес, дочка, не бывает, уж я-то это знаю. Ложись, я погашу лампу, а ее поставим на буфет, чтобы мальчишки, не дай бог, не разбили.

– Подожди, она заводная. Послушай музыку.

Мартина перевернула статуэтку вверх ногами и завела ключом; замерев от восторга, мать и дочь несколько раз подряд прослушали тоненькое «Ave Maria».

– Ну хватит, – сказала Мари, – а то ты еще чего доброго прикончишь завод.

Мари влезла на стул и поместила богородицу на самом верху буфета. Мартина улеглась на стульях, мать на кровати.

Погруженная в полную тьму лачуга дышала и похрапывала под неумолчную крысиную возню, Мартина не спала: здесь жили по солнцу, а в это время года так рано темнело, что Мартина не могла сразу заснуть. Когда она не спала, то думала о Даниеле Донеле, сыне Жоржа Донеля, садовода, у которого были плантации роз в двадцати километрах от их деревни. Даниель Донель являлся неотъемлемой частью знакомого Мартине мира, наравне с лесом, церковью, дедом Маллуаром и его коровами, пасущимися в лугах, шпалерами яблонь и груш в саду нотариуса, деревенской бакалейной лавкой, мостовой главной улицы, зеленой поляной в лесу, которая на самом-то деле – засасывающая трясина. У Даниеля в деревне жили двоюродные братья, три молодых Донеля, сыновья Марселя Донеля; Марсель тоже садовод, как и Жорж Донель, но более мелкого масштаба. У всех молодых Донелей было семейное сходство, хотя отцы их не походили друг на друга, да, впрочем, и дети не очень похожи на отцов. Несмотря на то, что молодое поколение во время оккупации недоедало, оно все же выросло крепким: Донели были среднего роста, но ладно скроены, прочно сколочены, как все, что строится в деревне, – стены, изгороди… Головы у них совсем круглые, волосы подстрижены бобриком, что еще сильнее подчеркивало их круглоголовость, лица у них тоже круглые, веселые, будто Донели всегда готовы прыснуть со смеху, раздувая ноздри и щурясь. Для Мартины Даниель, сын того Донеля, который разводил розы, был лучше всех. Он и в самом деле самый складный, с хорошо развитым торсом на устойчивых ногах; может быть, ему не хватало изящества, но в добротности телосложения он не уступал никому. Даниель учился в Париже, где жил у своей сестры Доминики, муж которой имел цветочный магазин на бульваре Монпарнас. Стойкий деревенский загар Даниеля после первого же года обучения в Париже побледнел, но во время каникул вновь появился. Однако война и оккупация все перевернули вверх дном. Так, например, и на каникулах, и в учебное время Даниель, как бы сросшийся со своим велосипедом – своеобразный кентавр 1940—1945 годов, – постоянно появлялся в деревне. Он проезжал в один присест шестьдесят километров от Парижа, да, случалось, и еще двадцать километров – на ферму к отцу. Для студента у него было слишком много свободного времени: и летом, и зимой он не слезал с велосипеда!

В такие смутные дни ученье, может быть, тоже шло как попало. Тем более что Доминике – цветочнице, сестре Даниеля – надо же было чем-то питаться, как и самому Даниелю, и мужу Доминики, и их сынишке; вот Даниель и ездил за съестными припасами. Но в 1944 году немцы остановили его на дороге, чтобы проверить документы, и нашли в корзинке, привязанной к багажнику велосипеда, под маслом и яйцами, подозрительные предметы: типографскую краску и не бывшие еще в употреблении штемпельные подушечки. Мэр большого селения неподалеку от деревни Мартины, где хорошее купание на озере, но куда никто больше не ходил, потому что немцы частенько наезжали туда с женщинами, потерявшими стыд и совесть, так вот мэр этого селения тщетно уверял, что именно он поручил Даниелю привезти означенные предметы для нужд мэрии. Даниеля отправили в Френ[2]Тюрьма близ Парижа., и не приди вовремя освобождение… Восемнадцатилетний силач Даниель, полный неистощимого веселья, был приговорен к смертной казни. Он чуть было не превратился в юного мученика, но, счастью, остался просто героем.

А его двоюродные братья, еще слишком молодые, чтобы сотрудничать с немцами, ходили с ними купаться на озеро: уж очень они любили купание! Старший же любил и самих победителей, не стесняясь, открыто об этом говорил, за что его и покарала судьба: внезапно он стал сохнуть, грудь у него ввалилась, он согнулся, как старик, – подумайте, в двадцать лет! Он потерял какое бы то ни было сходство с Даниелем и братьями и начал смахивать на отца. В деревне говорили, что он подцепил хворь, купаясь в озере с немцами. Немцы каким-то средством, кто их знает чем, дезинфицировали воду, а ведь известно: что немцу здорово – французу смерть. Короче говоря, если два младших его брата просто радовались освобождению и тому, что все вокруг них были счастливы, а сами больше и не пытались «разобраться в чем-либо», то старший покинул свою деревню. Ушел он недалеко, всего лишь к отцу Даниеля, который до возвращения военнопленных не мог найти людей для работы на плантациях роз.

Что до Мартины, война или оккупация – ей все равно; с тех пор как себя помнила, она всегда ждала Даниеля. Постоянная мысль о Даниеле была для Мартины основой жизни. Без мыслей о нем она, как продырявленный воздушный шар, поникла бы, сморщилась, потускнела бы… Значит, это – навсегда. Мартина жила, храня в себе образ Даниеля, и когда этот образ приобретал плоть и кровь, когда она встречала вполне реального, живого Даниеля, то испытывала нечто вроде толчка, удара такой силы, что еле могла устоять на ногах. Мартина, лежа в темноте на стульях, думала о Даниеле.

Плита начинала остывать, скоро совсем остынет, а Мартина все не спала и совсем продрогла.

Она устроилась на стульях, чтобы не лежать рядом с матерью на стиравшихся лишь дважды в год простынях, от запаха которых ей становилось дурно. Но провести длинную, бессонную ночь на стульях тоже тяжело. Она могла бы лечь на стол, но на столе среди объедков возились крысы. Пробегая мимо Мартины, они задевали за стулья, до нее, однако, не добираясь. Мартина лежала в темноте с открытыми глазами и думала о Даниеле Донеле. Наверху справа что-то светилось. Откуда этот свет? Мартина машинально искала глазами дыру в потолке, в досках стены.

Вдруг ей стало страшно: а что если этот свет идет не снаружи – откуда же он тогда?! Может быть, это блестят глаза какого-нибудь зверя, готового прыгнуть на нее? Откуда взяться зверю там, наверху? Может быть, это птица? Мартина протянула руку и, дрожа, ощупью, нашла на плите за трубой коробок со спичками. Не отрывая глаз от светившегося где-то наверху пятна, она зажгла спичку и скорее угадала, чем увидела, что это статуэтка богородицы. Потрясение, которое она при этом испытала, было почти равносильно тому, какое она испытывала при встречах с Даниелем Донелем.

– Что ты там возишься? – крикнула Мари, привстав на постели.

– Мама… От нее идет свет! – Мартина показала пальцем на статуэтку,

– Боже милосердный! – Мари вздохнула и улеглась обратно. – Они ее с ума сведут, мою доченьку. Ей только не хватает теперь голоса услышать…

Спичка жгла кончики пальцев… Ночь вновь вступила в свои права. Мартина, широко открыв глаза и не сводя их со светившегося в темноте пятна, думала о Даниеле Донеле. Бессонница была упорной, а ночь – бесконечной… Сколько сейчас времени? Может быть, девять часов, а может, и десять… Мать, вероятно, тоже не спала, потому что внезапно сказала:

– Иди! Ночуй у Сесили! Чего доброго нагрянет отец, пьяный как всегда… А ты сегодня и без того сама не своя, лучше уж тебе и впрямь уйти.

В полной темноте Мартина подхватила свою курточку и проскользнула в дверь. За дверью ночь была совсем другой – свежей, сырой. Мартина бегом пронеслась через грязный двор, проселочную дорогу и вышла на шоссе. Который же все-таки час? Может, уже слишком поздно стучаться к Сесили? Мартина бежала по шоссе. Навстречу шли машины, освещая ее фарами, одна, другая… Пока она не добежит до церкви, ей не узнать, который час, да и там она увидит часы только если взойдет луна. Но, поравнявшись с первыми домами, она успокоилась: если у деда Маллуара еще есть свет в окнах, значит, не так уж поздно. Улицы были пустынны, но окна кое-где светились: у газовщика, у нотариуса, и на площади, в глубине, где стояла церковь. А на темной колокольне, как будто нарочно для Мартины, услужливые часы неторопливо пробили десять раз. Еле успела… Мартина добежала до парикмахерской, запыхавшись; в боку у нее кололо… Она постучала в окно. Дверь отворили. Из темноты, оттуда, где, подобно дереву, высился аппарат для перманентной завивки и черно поблескивало зеркало, появилась парикмахерша.

– Мартина!… Почему так поздно? Что-нибудь случилось?

– Мама меня отослала. Боится – отец придет ночевать.

– А… Ну что же, входи, дочка.

librebook.me

Читать Розы в кредит - Триоле Эльза - Страница 1

Эльза Триоле

Розы в кредит

I. Разбитый мир

Был тот предвечерний, недобрый час, когда еще не наступила непроглядная тьма, но глаза заволакивает какая-то мутная пелена, а все вокруг становится обманчивым и неверным. Нависла холодная, сырая, ватная тишина. У проселочной дороги, накренившись к призрачной лачуге, стоял грузовик. Сумерки грязно расползлись по ухабистой дороге с непросыхающими лужами, окутали изгородь, в которой запутался густой кустарник, подобно седым волосам, застрявшим в зубцах гребенки. За изгородью всклокоченный цепной пес неопределенной породы волочил дребезжащую цепь, шерсть у него слиплась от грязи, столь здесь непролазной, что в ней увязли детский деревянный башмак, велосипедное колесо без шины, ведро, ночной горшок и еще какие-то предметы… Сама лачуга была похожа на старый ящик, наспех сколоченный из досок и планок. И странным казалось поблескивание уцелевших среди всеобщего разорения стекол темного окна. Давно пора было включить задние фары грузовика – он постепенно тонул в надвигающейся ночной тьме, но кабина была пуста. И только струйка дыма цвета сумерек, поднимавшаяся из трубы на заржавленной крыше лачуги, оживляла это безлюдье.

На повороте дороги со стороны шоссе показались шестеро ребятишек. Они говорили между собой шепотом: «Еще не ушел…» – «Кто он, этот тип? Жди его тут, черт побери». – «Ты заметил номер грузовика?» – «Очень мне нужно». – «Что же теперь делать?» – «Не идти же обратно, потом все равно надо возвращаться». – «Заткнись!» – «Ну, а я пойду». Маленькая фигурка отделилась от группы ребят и повернула обратно. Пятеро остальных проскользнули за изгородь. Под навесом валялись дрова и вязанки хвороста – здесь можно было так спрятаться, что никто не увидит из окна дома. Собака попыталась, было залаять, получила пинок, унялась и начала облизывать ребятишек, гремя цепью по невидимым в темноте камням. Дети рядком молча уселись на бревне, как птицы на телеграфном проводе.

Было совсем темно, когда открылась дверь лачуги и кто-то, тяжело ступая, вышел и направился к грузовику. Зажглись фары. Они осветили каменистую, избитую дорогу в рытвинах, полных воды. Грузовик с грохотом снялся с места, увозя с собой огни задних фар, а ребятишки так и не успели разглядеть водителя. Тишина поглотила шум, как вода брошенный в нее камень. Ребятишки не шевелились.

Прошло еще сколько-то времени, наконец осветилось окно, и в дверях показалась мать – Мари Пенье, урожденная Венен.

– Идите домой, – крикнула она в темноту, – еще простудитесь чего доброго!

Ребятишки вылезли из-под навеса. Мари пересчитывала их, пока они входили в дом:

– Один, два, три, четыре, пять… Опять Мартины нет. Она меня в могилу сведет, паршивая девчонка!

Четыре мальчугана и девочка уселись за столом. Висячая керосиновая лампа угрожающе раскачивалась над их головами. На раскаленной докрасна чугунной плите что-то потихоньку кипело, вкусно пахло дымом и супом. Ребятам было от трех до пятнадцати лет; у всех грязные, покрытые цыпками руки, сопливые носы и рыжеватые волосы. У старшей, пятнадцатилетней болезненной девочки, углы рта свисали, как гальские усы. Трое мальчиков, погодки, напоминали веселых лягушат, и только самый младший походил на мать. Ему одному, пожалуй, повезло.

Мать была небольшого роста, с курчавыми волосами, солнцем освещавшими ее безмятежное лицо с еще гладкой кожей. Выпуклый лоб, маленький носик и застывшая на губах улыбка. Под некогда яблочно-зеленой фуфайкой отвислая грудь – сразу видно, что она вскормила не одного ребенка. Мужская куртка с продранными локтями, ситцевая юбка, на босых ногах шлепанцы. Холода она не боялась: привыкла. Мать по кругу разливала суп в выщербленные, растрескавшиеся тарелки с розовыми цветочками, какие обычно выдаются в бакалейных лавках в виде премии. Ребятишки, не двигаясь, следили за каждым ее движением, не сводя глаз с разливательной ложки, как щенки, которые, присев на задние лапы, ждут свою похлебку. Им дозволялось приступить к еде только тогда, когда мать разольет суп; нарушителя она энергично призовет к порядку. Некоторое время слышалось одно лишь чавканье. Щенки, находясь в добром здравии, прожорливы и непривередливы к еде. Суп был жирный, в нем попадались изрядные куски мяса и овощи. После первой порции – была ведь еще и вторая – напряжение несколько упало, дети начали тараторить, визжать и задирать друг друга… Оживление все возрастало, и дело кончилось бы всеобщей взбучкой, если бы чрезвычайное происшествие не отвлекло внимания матери: на стол взобралась крыса.

– Крыса! – закричали ребятишки. Попавшая в окружение крыса, хоть она и была рыжеватая-в масть семейству, – чувствовала свою неминуемую гибель и металась по столу среди тарелок, стаканов, хлебных корок.

– Пристукните ее! – вопила Мари. – Да бейте же, черт вас подери!…

Честь прикончить крысу выпала на долю старшего из мальчиков. Все остальные молотили ее уже просто для удовольствия. Мартина появилась как раз в тот момент, когда Мари, ее мать, открыв дверь и держа крысу за хвост, размахнулась, чтобы бросить ее подальше во двор, и, если бы Мартина вовремя не увернулась, она угодила бы ей прямо в лицо. Крыса шлепнулась посреди двора, а Мартина прислонилась к двери.

– Садись! – крикнула мать. – Того и гляди еще грохнешься. Садись обедать, говорю.

– Не хочется, – ответила Мартина, направляясь к раскаленной плите. – Мне холодно.

– Ешь, говорю я тебе, – Мари улыбалась, потому что и губы, и все складки ее лица раз и навсегда сложились в улыбку. – Сегодня у нас мясной суп, вкусный. Первый настоящий суп после освобождения.

Мартина села рядом со старшей сестрой. Втянув голову в плечи, она косилась черными, без блеска глазами на неубранную постель, с которой свешивались на зашарканный пол грязные простыни. В комнате, помимо плиты, стоял еще буфет и ободранное кресло, из которого вылезали пружины. Чтобы дверь, ведущая в другую комнату. не закрылась, к ней был приставлен стул с продырявленным сиденьем. Дети, вылизывая тарелки и подчищая их хлебным мякишем, обсуждали происшествие с крысой. Мартина белыми тонкими руками пригладила длинные пряди черных прямых волос.

– Ешь, – повторила мать.

Мартина взяла ложку и посмотрела на суп, налитый в треснувшую, выщербленную тарелку. Сквозь толстый слой жира, из которого торчал кусок мяса и кость, не были видны цветочки на дне тарелки… Мартина смотрела на тарелку с супом, но видела также и стол, корки в лужицах пролитого красного вина, объедки…

– Ешь, – сказала ей шепотом старшая сестра, – а то попадет…

Мартина опустила ложку в жирный суп, поднесла ее ко рту и вдруг уронила голову на стол, едва не угодив в тарелку.

Поднялась невообразимая суматоха, как при появлении крысы.

– Да ну же! – кричала мать. – Смотрите, девчонка-то заболела! Берите ее под мышки, а я возьму под коленки… Поворачивайтесь! Робер! Не видишь, что ноги у нее волочатся? Горе мне с вами!

Мартину положили на большую неубранную постель.

– Брысь, пошли! – заорала что было силы Мари, и ребятишки исчезли за перегородкой, толкаясь в дверях, чтобы не попасться матери под руку.

– Что с тобой, ну, что ж это такое с тобой, доченька? – твердила Мари, склонившись над Мартиной. Мартина открыла глаза, увидела, на чем она лежит, поглядела матери в лицо, съежилась, вытянула руки вдоль тела, подобрала колени, сжала кулаки.

– Уйду, – сказала она.

Мари продолжала стоять, склонив голову в ореоле курчавых волос, как всегда улыбаясь.

– Я – твоя мать, – сказала она наконец. – Хватит с нас и того, что старшую увозили на целый год из-за туберкулезного менингита; говорили, будто она перезаразила весь класс! Но тебе-то, зачем в профилакторий? Ведь у тебя ничего не болит. В чем же дело?

– Мать Сесили возьмет меня к себе… Я научусь работать в парикмахерской…

Мари расхохоталась, а выражение ее вечно улыбающегося лица осталось при этом неизменным, не отражая смеха, но и не противореча ему.

online-knigi.com

Розы в кредит читать онлайн, Триоле Эльза

Annotation

Наше столетие колеблется между прошлым и будущим, между камнем и нейлоном: прошлое не отступает, будущее увлекает – так оно ведется испокон веков. Человечество делает открытия, изобретает, творит, но отстает от собственных достижений. Скачок вперед, сделанный XX веком, так велик, что разрыв между прошлым и будущим в сознании людей ощущается, может быть, сильнее и больнее, чем в былые времена. Борьба между прошлым и будущим, как в большом, так и в малом – душераздирающа, смертельна.

«Розы в кредит» – книга о борьбе тупой мещанской пошлости с новым миром, где человек будет достоин самого себя. Это книга о трудной любви, и автор назвал ее романом. Одни называют ее сказкой, а другие былью. Пусть читатель сам судит – роман ли это, сказка или быль.

Эльза Триоле

I. Разбитый мир

II. Мартина-пропадавшая-в-лесах

III. Купель современного комфорта

IV. Озарение

V. Коррида молодежи

VI. На глянцевых страницах будущего

VII. По образчику мечты

VIII. Горошина

IX. На опушке дремучего леса

Х. Мечты по дешевке

XI. «Who's who»[5] роз

XII. Семейная твердыня

XIII. Пыль под ногами стража роз

XIV. Киноприключения на дому

XV. Чары пружинного матраса

XVI. Кредит открыт

XVII. В одной из обычных новых квартир

XVIII. Священное царство природы

XIX. Тяжкие льготы

XX. По прихоти желаний

XXI. Телепарад

XXII. Эти розы не купишь в кредит

XXIII. Сорока-воровка

XXIV. Все пошло прахом…

XXV. Яма.

XXVI. Зеркальная правда

XXVII. Крик петуха

XXVIII. «…не бывает шабаша без летучих мышей»

XXIX. У разбитого корыта

XXX. Прохожий, молю тебя, возложи розы на мою могилу

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эльза Триоле

Розы в кредит

I. Разбитый мир

Был тот предвечерний, недобрый час, когда еще не наступила непроглядная тьма, но глаза заволакивает какая-то мутная пелена, а все вокруг становится обманчивым и неверным. Нависла холодная, сырая, ватная тишина. У проселочной дороги, накренившись к призрачной лачуге, стоял грузовик. Сумерки грязно расползлись по ухабистой дороге с непросыхающими лужами, окутали изгородь, в которой запутался густой кустарник, подобно седым волосам, застрявшим в зубцах гребенки. За изгородью всклокоченный цепной пес неопределенной породы волочил дребезжащую цепь, шерсть у него слиплась от грязи, столь здесь непролазной, что в ней увязли детский деревянный башмак, велосипедное колесо без шины, ведро, ночной горшок и еще какие-то предметы… Сама лачуга была похожа на старый ящик, наспех сколоченный из досок и планок. И странным казалось поблескивание уцелевших среди всеобщего разорения стекол темного окна. Давно пора было включить задние фары грузовика – он постепенно тонул в надвигающейся ночной тьме, но кабина была пуста. И только струйка дыма цвета сумерек, поднимавшаяся из трубы на заржавленной крыше лачуги, оживляла это безлюдье.

На повороте дороги со стороны шоссе показались шестеро ребятишек. Они говорили между собой шепотом: «Еще не ушел…» – «Кто он, этот тип? Жди его тут, черт побери». – «Ты заметил номер грузовика?» – «Очень мне нужно». – «Что же теперь делать?» – «Не идти же обратно, потом все равно надо возвращаться». – «Заткнись!» – «Ну, а я пойду». Маленькая фигурка отделилась от группы ребят и повернула обратно. Пятеро остальных проскользнули за изгородь. Под навесом валялись дрова и вязанки хвороста – здесь можно было так спрятаться, что никто не увидит из окна дома. Собака попыталась, было залаять, получила пинок, унялась и начала облизывать ребятишек, гремя цепью по невидимым в темноте камням. Дети рядком молча уселись на бревне, как птицы на телеграфном проводе.

Было совсем темно, когда открылась дверь лачуги и кто-то, тяжело ступая, вышел и направился к грузовику. Зажглись фары. Они осветили каменистую, избитую дорогу в рытвинах, полных воды. Грузовик с грохотом снялся с места, увозя с собой огни задних фар, а ребятишки так и не успели разглядеть водителя. Тишина поглотила шум, как вода брошенный в нее камень. Ребятишки не шевелились.

Прошло еще сколько-то времени, наконец осветилось окно, и в дверях показалась мать – Мари Пенье, урожденная Венен.

– Идите домой, – крикнула она в темноту, – еще простудитесь чего доброго!

Ребятишки вылезли из-под навеса. Мари пересчитывала их, пока они входили в дом:

– Один, два, три, четыре, пять… Опять Мартины нет. Она меня в могилу сведет, паршивая девчонка!

Четыре мальчугана и девочка уселись за столом. Висячая керосиновая лампа угрожающе раскачивалась над их головами. На раскаленной докрасна чугунной плите что-то потихоньку кипело, вкусно пахло дымом и супом. Ребятам было от трех до пятнадцати лет; у всех грязные, покрытые цыпками руки, сопливые носы и рыжеватые волосы. У старшей, пятнадцатилетней болезненной девочки, углы рта свисали, как гальские усы. Трое мальчиков, погодки, напоминали веселых лягушат, и только самый младший походил на мать. Ему одному, пожалуй, повезло.

Мать была небольшого роста, с курчавыми волосами, солнцем освещавшими ее безмятежное лицо с еще гладкой кожей. Выпуклый лоб, маленький носик и застывшая на губах улыбка. Под некогда яблочно-зеленой фуфайкой отвислая грудь – сразу видно, что она вскормила не одного ребенка. Мужская куртка с продранными локтями, ситцевая юбка, на босых ногах шлепанцы. Холода она не боялась: привыкла. Мать по кругу разливала суп в выщербленные, растрескавшиеся тарелки с розовыми цветочками, какие обычно выдаются в бакалейных лавках в виде премии. Ребятишки, не двигаясь, следили за каждым ее движением, не сводя глаз с разливательной ложки, как щенки, которые, присев на задние лапы, ждут свою похлебку. Им дозволялось приступить к еде только тогда, когда мать разольет суп; нарушителя она энергично призовет к порядку. Некоторое время слышалось одно лишь чавканье. Щенки, находясь в добром здравии, прожорливы и непривередливы к еде. Суп был жирный, в нем попадались изрядные куски мяса и овощи. После первой порции – была ведь еще и вторая – напряжение несколько упало, дети начали тараторить, визжать и задирать друг друга… Оживление все возрастало, и дело кончилось бы всеобщей взбучкой, если бы чрезвычайное происшествие не отвлекло внимания матери: на стол взобралась крыса.

– Крыса! – закричали ребятишки. Попавшая в окружение крыса, хоть она и была рыжеватая-в масть семейству, – чувствовала свою неминуемую гибель и металась по столу среди тарелок, стаканов, хлебных корок.

– Пристукните ее! – вопила Мари. – Да бейте же, черт вас подери!…

Честь прикончить крысу выпала на долю старшего из мальчиков. Все остальные молотили ее уже просто для удовольствия. Мартина появилась как раз в тот момент, когда Мари, ее мать, открыв дверь и держа крысу за хвост, размахнулась, чтобы бросить ее подальше во двор, и, если бы Мартина вовремя не увернулась, она угодила бы ей прямо в лицо. Крыса шлепнулась посреди двора, а Мартина прислонилась к двери.

– Садись! – крикнула мать. – Того и гляди еще грохнешься. Садись обедать, говорю.

– Не хочется, – ответила Мартина, направляясь к раскаленной плите. – Мне холодно.

– Ешь, говорю я тебе, – Мари улыбалась, потому что и губы, и все складки ее лица раз и навсегда сложились в улыбку. – Сегодня у нас мясной суп, вкусный. Первый настоящий суп после освобождения.

Мартина села рядом со старшей сестрой. Втянув голову в плечи, она косилась черными, без блеска глазами на неубранную постель, с которой свешивались на зашарканный пол грязные простыни. В комнате, помимо плиты, стоял еще буфет и ободранное кресло, из которого вылезали пружины. Чтобы дверь, ведущая в другую комнату. не закрылась, к ней был приставлен стул с продырявленным сиденьем. Дети, вылизывая тарелки и подчищая их хлебным мякишем, обсуждали происшествие с крысой. Мартина белыми тонкими руками пригладила длинные пряди черных прямых волос.

– Ешь, – повторила мать.

Мартина взяла ложку и посмотрела на суп, налитый в треснувшую, выщербленную тарелку. Сквозь толстый слой жира, из которого торчал кусок мяса и кость, не были видны цветочки на дне тарелки… Мартина смотрела на тарелку с супом, но видела также и стол, корки в лужицах пролитого красного вина, объедки…

– Ешь, – сказала ей шепотом старшая сестра, – а то попадет…

Мартина опустила ложку в жирный суп, поднесла ее ко рту и вдруг уронила голову на стол, едва не угодив в тарелку.

Поднялась невообразимая суматоха, как при появлении крысы.

– Да ну же! – кричала мать. – Смотрите, девчонка-то заболела! Берите ее под мышки, а я возьму под коленки… Поворачивайтесь! Робер! Не видишь, что ноги у нее волочатся? Горе мне с вами!

Мартину положили на большую неубранную постель.

– Брысь, пошли! – заорала что было силы Мари, и ребятишки исчезли за перегородкой, толкаясь в дверях, чтобы не попасться матери под руку.

– Что с тобой, ну, что ж это такое с тобой, доченька? – твердила Мари, склонившись над Мартиной. Мартина открыла глаза, увидела, на чем она лежит, поглядела матери в лицо, съежилась, вытянула руки вдоль тела, подобрала колени, сжала кулаки.

– Уйду, – сказала она.

Мари продолжала стоять, склонив голову в ореоле курчавых волос, как всегда улыбаясь.

– Я – твоя мать, – сказала она наконец. – Хватит с нас и того, что старшую увозили на целый год из-за туберкулезного менингита; говорили, будто она перезаразила весь класс! Но тебе-то, зачем в профилакторий? Ведь у тебя ничего не болит. В чем же дело?

– Мать Сесили возьмет мен ...

knigogid.ru

Читать онлайн электронную книгу Розы в кредит - XXII. Эти розы не купишь в кредит бесплатно и без регистрации!

Многие видели Мартину по телевизору. Клиентки, консьержка, сослуживцы из «Института красоты». Вот ведь, оказывается, сколько народу смотрит телевизионные передачи. А предупредила она одного только Даниеля да еще своих у Орлеанских ворот: передача проводилась по записи через два дня после конкурса, поэтому Мартина ничем не рисковала – она уже знала о своем триумфе. Консьержка, и без того всегда любезная с Мартиной, такой работящей, такой красивой, такой аккуратной, которую – стыд и срам! – так часто оставляет в одиночестве муж… была прямо-таки в упоении, до чего же мадам Донель чудесно выглядела на экране, и как великолепно она пела! Не то, что некоторые Другие, просто удивляешься, и не стыдно им показываться перед миллионами телезрителей!

В «Институте красоты» после этой передачи престиж Мартины, маленькой богини, чрезвычайно возрос. Оказывается, она не только красива и хорошо работает, она еще и умна, разносторонне образованна, музыкальна!… Многие клиентки ее видели и говорили ей об этом хоть и с улыбкой, но и с уважением, самым настоящим уважением! Приятно вдруг стать знаменитостью: парикмахеры – их насчитывалось пятнадцать в «Институте красоты» – всегда были галантны с Мартиной, но теперь стали еще галантнее, а они в этом понимали толк, ведь целый день им приходилось иметь дело с женщинами. Некоторые из парикмахеров были очень недурны собой, молодые, холеные, приятные. Но Мартина, хоть и стала общительнее и приветливее, чем обычно, все же держалась, как всегда недоступной богиней. Ну что ж, всем было известно, что Мартина неприступна, она не просто порядочная женщина, а поистине добродетельная. Да и не одна она такова, Среди женского персонала фирмы – маникюрш, массажисток, косметичек почти все были женщины достойные: у всех были мужья, постоянные поклонники, женихи. Они уделяли так много внимания внешности, как своей, так и своих клиенток, не из легкомыслия или кокетства, просто профессия того требовала; поэтому любезность и приветливость стали для них второй натурой. Мартине прощали ее неприступный вид за хорошую работу, за исполнительность и мило шутили, что маленькая богиня, как ее называли, не хочет спуститься со своего пьедестала.

Мартине пришлось дать настоящую пресс-конференцию во время завтрака в столовой. Жинетта чуть не задушила ее в объятиях. Как ей пришла в голову такая мысль, спрашивали Мартину, как она решилась участвовать в конкурсе? Ну, сначала она пошла в радиостудию. Там, кроме нее, было много желающих, их принял какой-то человек из телестудии, такой симпатичный, с ним как-то сразу чувствуешь себя легко, честное слово… Да и вообще сама студия произвела на нее сильное впечатление: столько народу снует туда и сюда, плотно обитые материей двери с надписью «Тишина!», и такие странные стены, будто созданные для того, чтобы приглушить звук, а на самом деле наоборот! И потом одна из этих дверей вдруг открывается, и вы видите большую комнату, а в ней – целый оркестр и никакой публики!… А в тот день, когда она туда пришла – ей так повезло! – по коридору прошел сам Андрэ Клаво![10]Известный французский тенор. «Я его видела совсем близко, как вот вас сейчас»… Наконец их всех провели в маленький кабинет – там-то и находился тот симпатичный господин. Им роздали билеты с вопросами, приблизительно такими же, какие зададут на публичном конкурсе, и тех, кто сумел более или менее правильно ответить, пригласили участвовать в самом конкурсе, записанном и снятом на пленку. Вот и все! «Легко сказать – все. Надо же было на это решиться!» – восклицали женщины, окружавшие Мартину. В небесно-голубых блузах, в тончайших чулках, белых босоножках на высоченных каблуках, они были приятны, красивы, восхитительны, все в них радовало глаз: нежные пастельные тона одежды, цвет лица, волос, щек, губ… Черные блестящие волосы Мартины, ее золотистая кожа даже и здесь выделяли ее как темно-красную розу среди палевых и желтых чайных роз. Мужчины тоже носили голубые блузы с застежкой на боку и высоким воротничком, как у русских рубашек. Они были гладко выбриты, с блестящими от бриллиантина волосами… Один из них – мсье Поль, очень молодой, нагрудный его карман украшали инициалы, крикнул:

– Мартина! Спойте!

И все стали повторять, скандируя:

– Спойте! Спойте!

Мартина не заставила себя долго просить и спела своим пронзительным голоском «Песенку бедняги Жана». Потом ей пришлось спеть еще одну, каждый что-нибудь заказывал: она знала весь современный репертуар, мелодию и текст от начала до конца! Официант с золотыми галунами на плечах пришел в такой восторг, что даже перестал обслуживать клиентов… В два часа мадам Дениза хлопнула в ладоши:

– По местам, мадам, мсье, в салонах вас ждут! Мартина, звездочка моя, пора за работу!…

Это еще более подчеркнуло сходство их заведения с «пансионом для молодых девиц», правда, их пансион был смешанный – и мужчины и женщины. Персонал упорхнул в кабины и салоны, чтобы придать максимум эффекта красоте полусотни дам, их ожидавших. Ловкие руки массировали, растирали, причесывали, красили, делали маникюр и педикюр, и все это обязательно сопровождалось душистыми розовыми улыбками и происходило в успокаивающе ласковой атмосфере, огражденной от вторжения резких звуков резиновыми коврами, мохнатыми полотенцами, мурлыканьем электроприборов, колпаками ароматических паровых ванн. Мартине здесь страшно нравилось. Склонившись над чьей-нибудь рукой, она могла предаваться своим мыслям, разговаривать с Даниелем, спорить с ним.

Теперь, получив 500 тысяч франков, она сразу сумеет погасить все обязательства, одна мысль о которых отравляла ей существование. Останется только оплата мехового пальто, но при ее заработке это уже детская игра… Когда-нибудь у них будет домик за городом… Раз Даниель вернулся, можно снова мечтать… Даниель вернулся! Маленький домик неподалеку от Монфор-л'Амори, где она была с мадам Денизой у ее друзей, тех самых, что жили на Елисейских полях и любили современную живопись. Как у них хорошо! Когда-нибудь… Может быть, у нее все-таки будет ребенок… Мартина подставила под руку даме чашечку с чересчур горячей водой. Дама, лежавшая с компрессом на лице, покорно окунула руку. «Осторожнее, Мартина…» – с упреком сказала косметичка, занимавшаяся лицом этой дамы…

В квартире у Орлеанских ворот телевизора не было, и семейство отправилось к одному из двух работавших в парикмахерской мсье Жоржа молодых подмастерьев, у которого был телевизор, купленный, само собой разумеется, в кредит… Когда Мартина пришла к мадам Донзер, все долго охали и ахали, но Мартина сразу почувствовала, что, по их мнению, в ее успехе было нечто скандальное, нечто такое, чего делать не принято. Нехорошо вылезать вперед, обращать на себя внимание. «У Мартины всегда так, – сказала мадам Донзер, – то ее выбирают Королевой каникул, то она выигрывает 500 тысяч франков по телеконкурсу…» В конце концов тут нет ничего предосудительного, ведь эти передачи разрешены правительством… Так же, как Национальная лотерея, бега и биржа. Сам мсье Жорж иногда покупал какие-то акции и, случалось, зарабатывал на них небольшие суммы. Ох, уж эта мне Мартина!…

– Да что же плохого я сделала? Конечно, я была неправа, когда влезла в долги, но раз они у меня завелись, лучше было их заплатить, не правда ли?

Она отдала долг мадам Донзер, причем оказалось, что вся история с золотой цепью, из-за которой в свое время было столько шума, теперь, когда она вернула деньги, уже никого не интересует. Вот вам, мсье Жорж, ваши сказки, от них даже мухи дохнут, ваше разбитое корыто и золотая рыбка! И ваш третий тур в игре! И вообще, если бы они все не приставали к ней, а Даниель в первую очередь, она бы прекрасно сумела устроиться в жизни.

Они оба пребывали в том блаженном состоянии, когда кажется возможным исполнение всех надежд и желаний. Они – вместе, в Париже, ведь зимой у Даниеля было много дел в городе. Ах, если бы он только ее послушал, если бы он сделался «пейзажистом», как она его просила! Даниель смеялся: у него нет художественных наклонностей, он не мог бы стать ни «пейзажистом», то есть инженером-дендратором, ни живописцем, ни архитектором. Он – ученый, а не художник. Но это не мешает ему любить искусство. Так же точно многие пользуются плодами науки, не будучи учеными. Творцов единицы, но творят они для миллионов людей… Оптимизм Даниеля простирался так далеко, что он отважился повезти Мартину на ферму. В своей новенькой машине. Видно, Даниель стал важным лицом в садоводческой фирме Донелей.

На ферме ничего не переменилось. Только теперь стояла зима, и поля побурели, как мех больной крысы, а лужа во дворе высохла и растрескалась. В столовой слабо теплилась эмалированная печка. Доминика сказала: «Добро пожаловать, Мартина»… и маленькая Софи, девочка с толстыми черными косами и с такими глазами, как у деда и Даниеля, преподнесла Мартине букет роз, полученный от тех Донелей, у которых есть теплицы. Завтрак был вкусный, «собачья мамаша», ссохшаяся, совсем согнувшаяся, семенила взад и вперед; свора послушных собак окружила стол… Двоюродные братья тоже присутствовали. Их плохо сшитые пиджаки были надеты на толстые фуфайки. Они молчали. Бернар, такой же противный, как всегда, заглядывал Мартине в глаза. Не хватало Поло, брата Софи, он учился в парижском лицее.

Мсье Донель был любезен, все подливал Мартине вина, накладывал ей лучшие куски. Потом, хотя была суббота, все быстро разошлись; Даниель повел Мартину к одной из башен, заставил ее пройти грязным, захламленным двором…

– Я хотел тебе показать, – сказал он, – эту башню можно оборудовать для нас с тобой.

У Мартины упало сердце. Она последовала за Даниелем внутрь башни. Винтовая лестница поднималась из нагромождения соломы, ящиков, птичьего помета, пуха, перьев…

– Посмотри, какая красивая лестница, – сказал Даниель, – иди вперед, она довольно крутая.

Просторные пустые закругленные этажи с бойницами вместо окон, а наверху площадка, с которой открывался вид во все стороны. Поселиться здесь?… Мартиной овладел страх. Страх перед теми, кто здесь жил, перед их умолкнувшими голосами, перед их судьбами. Мартина чувствовала себя хорошо только там, где до нее никто не бывал. А здесь ее сразу охватил страх.

– Это обошлось бы нам страшно дорого, – сказала она спокойно, – нужны миллионы, чтобы устроить здесь жилую квартиру… Что тебе взбрело на ум, ты ведь ненавидишь фермы со всеми удобствами?

– Возможно… я хотел это сделать для тебя. Ведь и я иногда мечтаю, вот и все.

Они молча спустились по лестнице, прошли через двор, через кухню. Комната Даниеля, их комната, была так завалена книгами, что ее не узнаешь. Появились новые полки, но книги все равно не умещались и лежали стопками и пачками во всех углах. Их комната… их общее прошлое. Мартину охватила тоска, страх, как если бы она наткнулась на привидение, потрясавшее цепями.

– Мартинетта! – позвал Даниель и обнял ее. Это был прежний Даниель. Теперешний Даниель. Время проходит неудержимо, становится воспоминанием, жизнь течет, как песок между пальцев, возникает внезапное предчувствие смерти… Мартина вскрикнула. Нет, никогда, никогда она не сможет здесь жить!

Чем меньшей культурой обладают люди, чем меньше они способны мыслить, тем скорее теряют голову. Сколько сумасшедших встречается в деревнях, там и одержимые, и блаженные, и колдуны, и колдуньи. Они окружают себя огненным кольцом предрассудков, чтобы не подпустить к себе волчью стаю неведомого. Даниель, наверно, ошибался, да, очень может быть, что он ошибался, и Мартина не была такой уж пошлой мещанкой. Она просто попала в окружение обступившей ее со всех сторон волчьей стаи неведомого. А у нее не было даже и тех предохранителей, которые существуют у людей, обладающих хотя бы самой поверхностной культурой и запасом знаний, в которые они незыблемо верят и которые являются предрассудками XX века. Великий страх вновь охватывает людей, когда познания их увеличиваются, такой страх, должно быть, знаком большим ученым, знающим достаточно, чтобы понять, что они не знают ничего.

Мартина куда меньше Даниеля защищена была от метафизических страхов. Сама-то она этого, конечно, не понимала, но жизнь, которую она для себя создала, являлась формой самозащиты, ей необходимо было спастись от непереносимых для нее страхов, и щитом для нее являлись «Институт красоты» и ее комбинированный гарнитур, столовая-гостиная. Она боялась потерять точку опоры.

Когда в воскресенье они возвращались с фермы в быстро мчавшейся машине, Даниель, не говоря ни слова, внезапно затормозил. Это было уже в Париже, у самого устья шоссе, там, где в громадных сооружениях из стекла и бетона вершится колдовство XX века, а у самого их подножия рассыпаются прахом жилые дома, доживающие долгую жизнь среди уже обреченных на сруб деревьев. Даниель поставил машину, на поросшую грязно-желтой травой обочину дороги. Машины, грузовые и легковые, пролетали мимо, почти задевая их. Мартина все ноги себе ободрала о жесткую траву, перепрыгнув вслед за Даниелем маленькую канаву и переходя на тротуар-тропинку. Среди беспорядочно расположенных старых домов оказался огороженный решеткой пролет. Калитка… Снизу вверх тянулись облетевшие розовые кусты, они уходили далеко-далеко, как бы прорывая задник театральной декорации.

– Представь себе все это летом… Тщательно спрятанные, совершенно невидимые, внезапно возникающие, как чудо, розы… Двадцать тысяч кустов, все что осталось здесь от плантаций Донелей. Париж поглотил остальное. Я хотел попрощаться именно здесь…

– Даниель, мне холодно… Что с тобой? Почему такая спешка? Ведь не на поезд же ты опаздываешь!…

– Розы не властны заставить тебя мечтать, ни когда они далеко от тебя, ни когда ты среди них. А ведь все они были для тебя. Для роз ты не нуждалась в кредите… Моя дорогая…

Он поцеловал Мартину, едва коснувшись губами ее щеки… Она пошла к машине, еле вытащив из мокрой земли свои острые каблуки, словно земля хотела удержать ее здесь вместе с благоухающим кладом, зарытым тут среди шатких камней на подступах к большому Парижу.

librebook.me

Читать онлайн электронную книгу Розы в кредит - V. Коррида молодежи бесплатно и без регистрации!

Деревенские домики, заново отделанные парижанами, туристский лагерь. Мадам Донзер, парижанка, находила, что летом их деревня приобретает «стиль Сен-Жермен-де-Пре»[4]Посещаемые литературно-художественной богемой и иностранцами ночные кабаре и кафе сосредоточены в Париже возле церкви Сен-Жермен-де-Пре, по названию которой их, а также и присущий им стиль принято называть., но это ее утверждение ничего не говорило ни Мартине, ни Сесили. Зато они и без объяснений знали лучше, чем мама Донзер, что молодые парижане плохо воспитаны: задаются, сквернословят, горланят и не способны отличить ячмень от овса. Да уж если таковы парижане, то по сравнению с ними деревенские парни – совсем ручные домашние животные! А городские девицы! Полуголые, растрепанные, разутые, неряхи, хотя у них на загорелых телах и всего-то лифчики да плавки! Но ведь достаточно мятого платочка на шее, чтобы создалось впечатление неряшливости! «По совести говоря, нынешнее поколение – несчастье для родителей», – говорила мадам Донзер своей приятельнице-аптекарше (аптекарше по мужу, ибо не она обучалась фармации, а он), и та отвечала, что это поколение доставляет не больше хлопот своим родителям, чем любое другое из предшествовавших, и что сейчас дети тоже бывают разные. А то, что молодежь бегает теперь в чем мать родила, так это результат прогресса медицины посмотрите-ка на них, какие они здоровые, рослые, складные… фруктовые соки, витамины…

– Чтобы глотать витамины, не обязательно раздеваться догола, – возражала мадам Донзер.

– Конечно, но когда тело обнажено, витамины лучше усваиваются.

– Может быть, ты скажешь, что Сесиль и Мартина – болезненные девушки? Твоя аптека на мне не разбогатеет, и я нисколько не сожалею об этом!

– Ты совсем как бабушка: когда она увидела, что твои девочки разгуливают по солнцу без шляп, ее чуть удар не хватил! Теперь предоставлен простор природе! Если Сесиль или Мартина принесут тебе ребеночка, то в этом тоже не будет ничего особенного. Ну, не злись! Ты же знаешь, что жена аптекаря привыкает смотреть на вещи просто.

Мартина и Сесиль совсем не выходили из дому, так много работы было и в парикмахерской, и по хозяйству. Только в воскресенье после шести часов, когда становилось прохладнее, они шли к озеру. Мартина надеялась встретить там Даниеля. Уже два года жила она воспоминанием о встрече возле озаренного прожекторами замка, померкшего, словно на него дунули, как на свечку, при появлении Даниеля. «Мартина, мне хотелось бы пропасть с тобой вдвоем в лесах»… С тех пор она видела его несколько раз, он заезжал к своему другу доктору, в помощи которого уже не нуждался. Летом он показывался не чаще, чем зимой, очень уж много было работы на плантациях роз у его отца; а экзамены в Высшую школу садоводства он сдал блестяще. Значит, он совсем уедет в Париж. У Мартины были свои информаторы: аптекарша знала все последние новости от доктора; кроме того, у доктора была служанка Анриетта, когда-то ходившая с Мартиной в школу, она с удовольствием болтала о Даниеле.

На квадратной серой колокольне медленно, без спешки били позлащенные солнцем часы. Шесть ударов упали в тишину затерявшейся в лесных холмах деревни, как в ящик. Даниеля Донеля нигде не было видно. Из туристского лагеря спустились женщины в брюках или хуже того – в шортах, материя так натягивалась у них на ягодицах, что казалось, вот-вот лопнет, а туфли на высоченных каблуках – смотреть смешно! Они приходили в деревню за покупками, волоча за собой, как на поводу, кто одного, кто двух голых загорелых ребятишек, а те в свою очередь волочили куклу или какую-нибудь игрушку на колесиках. Бакалейная лавка, мясная, скобяная – все было битком набито. Подруги вышли из деревни. За кладбищем дорога пошла полями, уже посвежевшими, приятными в этот час. Вот и речка, протекающая по неглубокому ущелью, зажатому мягкими, круглыми холмами, похожими на вымя коров, пасшихся там в лугах. Пейзаж напоминал цветную открытку. Дальше и ручей и дорога шли через лес. На опушке стоял небольшой замок, его не было видно с дороги из-за высоких стен, ограждавших парк. Из туристского лагеря, расположенного высоко на холме, донеслось хрипение громкоговорителя, а затем звуки музыки, растворявшиеся в воздухе, как сироп в воде. Вероятно, из лагеря же выскочила и эта ватага парней и девушек, с дикими криками сбегавшая с холма. Мартина и Сесиль, не сговариваясь, укрылись в кустах, словно им угрожала свора злых псов. С бьющимися сердцами смотрели они, как ватага проскочила мимо них – потные, гримасничающие, свистящие, кричащие, воющие парни и девушки. Их внимание привлек, по-видимому, замок, и, став на плечи друг другу, они пытались перелезть через ограду – боже мой! – да ведь среди них находилась и Анриетта; она карабкалась на стену как раз в тот момент, когда показалась разъяренная немецкая овчарка. Анриетта так поспешно спрыгнула, что ее юбки накрыли головы державших ее парней, и вся пирамида рухнула на землю. Никто ничего себе не повредил, и банда с улюлюканьем скрылась в лесу.

Подруги вылезли из своего укрытия. Ну и Анриетта! Она плохо кончит. Выйдя из кустов, Мартина и Сесиль пошли дальше, огорчаясь тем, что могут испортить свои новые туфли-балеринки; дорога становилась все более пыльной из-за жары и множества пешеходов, двигавшихся в одном направлении – к озеру, к прохладе. Девушки обогнали целый выводок ребятишек, которые нарочно волочили ноги, чтобы поднять пыль; их беременная мать толкала пустую коляску, а отец нес на руках орущего младенца. Воскресенье. «Обрывки засаленной бумаги…» – с отвращением сказала Мартина. И в самом деле, вдоль ручья, под деревьями, на смятой траве валялись объедки, оставшиеся от пикников, вдавленные колесами машин бумажки. Ручеек шел до самого озера, куда он и впадал.

Ну и народу же! С озера доносились крики, смех, всплески воды! Озеро, освещенное полыхающими красными лучами заходящего солнца, блестело, как раскаленный металл. Вдалеке маячили неподвижные рыболовы. Наполовину затопленные и сейчас уже никому не нужные лодки плескались в камышах. На берегу было полно машин с широко раскрытой для охлаждения пастью радиаторов, не хватало только высунутых языков, как у сновавших повсюду возбужденных жарой и сутолокой собак. Комфортабельные, пузатые прицепные домики на колесах стояли под деревьями; там же виднелись и новенькие оранжевые палатки, раскладные столы, стулья… бронзово-загорелые люди. Мартина и Сесиль, приподняв юбки, уселись на огромный пень. Прямо напротив них на ярко-зеленом лужке, где запрещалось ставить палатки, паслись коровы деда Маллуара.

Вдруг из воды выскочили на луг и забегали среди коров молодые люди в плавках и кое-как прикрывшие свою наготу девушки. Все та же самая банда! Ну, конечно! Вон Анриетта! Не сумасшедшая ли! Сидя на пне, Мартина и Сесиль смотрели на корриду, которая разыгрывалась перед ними на противоположном берегу озера.

– Ведь это коровы деда Маллуара, – сказала Мартина, – только бы никто не начал их дразнить…

Но трое или четверо хулиганов уже пытались взобраться на коров верхом. Коровы мычали, брыкались, сбрасывали парней, те, подзадоривая друг друга, что-то орали. Внезапно прибежал дед Маллуар с сыном, каждый косая сажень в плечах. Мгновенно на берегах озера появились самые различные люди: тут были и потные, покрытые пылью пешеходы, и элегантные господа в черных очках, спрятавшие галстук в карман, и мотоциклисты, и велосипедисты со своими девушками, что сидят верхом на багажнике, поджав ноги и крепко обняв кавалера, чтобы не свалиться… эспадрильи, сандалии, белая замша… босые детишки… они выскочили отовсюду: из воды, палаток и прицепных домиков; из леса выбежали гуляющие. На лугу стоял страшный гвалт, особенно выделялся голос деда Маллуара. Ударом кулака он сбил с ног одного из парней, а зрители с другого берега напрасно кричали ему, предупреждая о грозившей опасности, – целых четверо парней навалились на него сзади, пока его сын расправлялся с пятым… Один из местных жителей поехал на мотоцикле за жандармами, но никто еще и опомниться не успел, как банда уже улепетывала со всех ног, оставив на поле боя деда Маллуара и его сына.

Перепуганные Мартина и Сесиль не решались идти домой одни и присоединились к семейству с выводком шумливой детворы и младенцем в коляске. Ах, если бы неожиданно появился Даниель и спас их… Сесиль была в ссоре с Полем: он стал находить целомудренные поцелуи чересчур пресными.

– Излишек витаминов, – иронически говорила на другой день мадам Донзер аптекарше, – ваши потребители витаминов – это завтрашние, а то и сегодняшние убийцы. Как себя чувствует отец Маллуар?

– Два ребра сломаны. Он обезумел от злости, а его коровы перестали доиться. Если эти голубчики вернутся сюда, не дорого я дам за их шкуру… Двоих схватили на автобусной остановке, оба парижане, несовершеннолетние, из приличных семей. Один – сын адвоката, другой – сын рантье! По-видимому, пьяные и насмерть перепуганные. Они даже не туристы, и им нечего было тут делать. И приехали они на «позаимствованной» машине.

– Пробы ставить негде, – сказал аптекарь, показываясь в дверях комнаты, где он изготовлял лекарства. – И машину-то водить не умеют. Угроза общественному спокойствию.

– Вот видишь, – торжествующе присоединилась к нему мадам Донзер, – твой муж на моей стороне! А виноваты тут прежде всего родители, которые спускают своим детям все, чтобы они ни натворили, и совсем не умеют их воспитывать.

– Фашисты, – не унимался аптекарь, который был зол на всех за то, что на него свалилось столько неприятностей, когда он вернулся из плена. – У них все повадки фашистские, но фашисты, нацисты по крайней мере хоть во что-то верили. А эти– ни во что! Ничтожества, насильники, презирающие человеческое достоинство!

– Вот видишь! Видишь! – поддакивала мадам Донзер. – Твой муж со мной согласен. Ни религии, ни принципов…

– Оставьте в покое религию, – отрезал аптекарь, – я знаю прекрасных людей, которые ни в бога, ни в черта не верят.

– Людям так трудно договориться, – сказала насмешливо его супруга, – но есть бог или нет бога, надо, чтобы у человека были идеалы.

Она старалась говорить примирительно – зачем, в самом деле, ссориться с мадам Донзер, столь достойной женщиной, которая так хорошо воспитала свою дочь и Мартину-пропадавшую-в-лесах, как будто и она приходилась ей родной дочерью?

librebook.me